doistoria (doistoria) wrote,
doistoria
doistoria

Category:

Артемий Григорьевич Бромберг 1903-1966

bromberg1В Интернете - три даты смерти Артемия Григорьевича Бромберга - 1964, 1966, 1968. Я помню 1966.
А в 1963, когда ему стукнуло 60 и его начали выпихивать с работы, из музея, сделаны эти снимки, на которых с А.Г. - мой сын Петька, живая хронология, так сказать.
Мы работали с А.Г. в массовом отделе Государственного литературного музея. Недолго - с начала 1959 по середину 1960. Я тогда был, по шутке Бромберга, самым младшим из младших научных сотрудников г. Москвы. Мне было 19-20, я работал и учился в университете заочно.
Крепко подружились, несмотря на разницу в возрасте - не все мои друзья бывали у меня на дне рождения, мало кто ездил ко мне (точнее, со мной к маме) на дачу. Да и он, как мне кажется, сильно привязался к совсем зеленому коллеге - впрочем, его необычно сильно всегда тянуло к молодежи, от "стариков" он скучнел и раздражался, а я еще к тому же оказался, как и он, фанатом Маяковского, что среди интеллигенции всех возрастов встречалось не столь уж часто.
Старики -это слово я поставил в кавычки. У Бромберга были старые  друзья его же типа, и о них так сказать было почему-то невозможно. "Стариков", например, у нас на работе, в музее, можно было отличить еще и по отношению к Маяковскому, да и к самому Бромбергу.
bromberg2Когда Илья Эренбург на своем вечере в музее неожиданно и как-то некстати по митинговому выкрикнул - на оттепельной тогдашней волне - что-то о Маяковском, которого Сталин, де, насаждал как Екатерина картошку, Бромберг, вообще-то Эренбурга весьма уважавший, побледнел (при том, что был, как я написал в дружеской эпиграмме в стенгазете, обычно "багровым", несколько "апоплексического" облика), скривился и прошипел: "Ведь врёт же, не так всё было, и он это знает не хуже нас". Но раздался гром аплодисментов, ради которого и были произнесены эти не красящие Эренбурга слова - хрущевская оттепель, как потом и перестройка, к сожалению, была чисто советским по духу явлением, то есть с большой примесью коньюнктурной лжи. Быстрый результат даже для Эренбурга был важнее правды.
О том как понимал ситуацию с советской официозностью поэта Бромберг, самые близкие ему по взглядам члены основанной им  бригады Маяковского, по-моему, точно сказал его более старый, чем я, друг Шура (Савелий) Гринберг:
"Он был поэтом, который стремился соединить в сущности несоединимые вещи... Он не только понимал слово «революция» иначе, чем партийная верхушка, он и произносил его иначе. Он хотел и быть поэтом, писать неподражаемым собственным языком, и в то же время стремился по своим убеждениям служить новой эре строительства «человеческого социализма». Вообще выражение «социализм с человеческим лицом», возникшее потом в Чехословакии, на мой взгляд, было как-то связано с этой формулировкой Маяковского: «мой человеческий социализм». "
bromberg3Бромберг познакомил меня не только с Эренбургом, но и с великой пианисткой Марией Вениаминовной Юдиной и с Лилей Брик, той самой вершиной брачного треугольника Брики-Маяковский, которую многие винили в бедах Маяковского к роковому 30-му году. И тут мы с ним расходились - я был скорее на стороне сестер Маяковского и против Бриков, он  же, понимая гнев сестер, все же защищал главную любовь гениального поэта... Сама же Лиля... я увидел в ней то, что потом видел рядом со многими талантливыми суперкарьерными советскими писателями... П.Ю.Гольдштейн (зам директора Литмузея, тоже бывший член бригады Маяковского) пишет в воспоминаниях: "Когда Артемий Григорьевич Бромберг передал Лиле Юрьевне Брик мой разговор с Людмилой Владимировной, ею было сказано только одно: «А мне наплевать на это. Пускай я была и буду последняя стерва, но я была и остаюсь Беатриче современной литературы»*." Так что, возможно, и Артемий Григорьевич всё видел и знал не хуже меня, но умел "литературно прощать" великих поэтических жен и любовниц (как правило, именно стерв в "обывательском", что ли, смысле) и хотел чтобы его молодой друг тоже смягчал свою непримиримость.
(Это было написано в 2010 году. Сегодня 7 сентября 2013 вспомнил  один наш разговор на эту тему.
 Покойный уже тогда N  (сейчас не помню кто, но имя Бромберг назвал -А.Г.) рассказывал, что ему лично Горький показывал свою "тетрадь ужасов" (-знаменитую, ведомую буревестником революции еще с юности. Там были леденящие кровь факты и просто слухи про разного рода жестокие и уродливые поступки т.н. элиты - про тетрадь знали и ее боялись - не дай бог попасть, потом не отмоешься - А.Г. ) а именно то место где Горький вполне в своем "горьком" стиле описывал историю соблазнения ужасным футуристом некой юной художницы, покончившей с собой не из-несчастной любви даже, а из-за того что Маяковский, де, заразил ее сифилисом. Видимо, N не молчал, да и не только ему и не столько для хранения секрета показывали эту запись - сплетня пошла. И это после смерти Маяковского, когда власть колебалась, возвеличить или замолчать великого поэта. Что буревестник с какого-то момента люто возненавидел конкурента за первое место на отечественном литературном олимпе  и  отреагировал на самоубийство Маяковского чуть ли не злорадно, и не он один, секретом не было и было в общем понятно. Но именно  Лиля, со слов Бромберга (а он, я думаю, со слов именно Лили) ворвалась к Горькому (она и не такое умела) и потребовала показать эту запись. Требовать она тоже умела. Ей показали. Запись была, а про источник сплетни было сказано что мол заслуживает доверия. Она Горькому как будто сказала:
- Вы знаете, что я жена Маяковского?
 Горький знал. (он знал про треугольник, то есть про двух мужей, но так возразить не решился).
- Так вот я, жена Маяковского, заявляю - если хотите где угодно повторю: Ни он ни я не больны сифилисом и никогда больны не были. И могу предоставить любые доказательства.
Шокированный женским напором на столь деликатную тему Горький сдался и вычеркнул запись. Источник не назвал.
Не назвал его тогда мне и Бромберг. Но наверное знал. И я потом узнал: этот слух породил лет еще до первой мировой войны,а потом несколько раз "освежал" "иуда из Териок", многие годы рядившийся в большого друга В.Маяковского, ревновавший к нему как свою жену, так и многих красавиц, лепившихся к самой яркой звезде на поэтическом небосклоне ХХ века... Корней Иванович... "У поэтов есть такой обычай: в круг сойдясь, оплевывать друг друга"...)

Кажется, вспомнил те свои стихи в стенгазете ГЛМ, посвященные Бромбергу
Бромберг склоняемый
И. С гривой игривой под бобрик
Бродит багровый Бромберг.
Р. Оземь Дунаеву** гром повергал
Из пасти опасного Бромберга.
Д. Я валерьянку и бром берегу
Нервному гневному Бромбергу
В. На Беговой*** - игра и бега:
Разврат окружает Бромберга.
Т.На Якиманке**** - и шум и гром,
Произведённый Бромбергом.
П. Даже в дубовом гробике
Будем помнить о Бромберге.
* Здесь я, хорошо знавший обоих, чувствую стиль, редакторское вмешательство Павла Юрьевича Гольдштейна. Лиля Брик вряд ли выдала бы такую явную пародию на знаменитую резолюцию Сталина на ее письме: "Маяковский был и остается лучшим и талантливейшим поэтом советской эпохи".  Но общий смысл фразы, насколько помню я, передан верно.
** Одна из сотрудниц музея, относившихся к Маяковскому совсем не так как я или Бромберг. Они его ненавидели, частично из-за того что не понимали, не чувствовали в силу отсутствия поэтического слуха, а частично из-за того, что не любя поэта, вынуждены были из-за официозно-партийного расшаркивания перед его памятью постоянно скрывать свою нелюбовь и даже врать на эту тему, водя экскурсии по залам советского периода. О степени их адекватности можно судить по их реакции на мои (неподписанные) эти самые юмористические вирши в стенгазете о Бромберге. Они их приняли за злую сатиру и очень радовались!
*** На Беговой улице в поселке двухэтажных домиков, построенных пленными немцами после войны, жили А.Г. Бромберг с женой Серафимой Александровной, дочкой Никой и сыном (а может, зятем - плохо помню) Володей. Там я много раз был чрезвычайно радушно принят. Там я впервые услышал в записи песни Булата Окуджавы. По соседству жила, но еще до моего там появления, и Мария Вениаминовна Юдина. Они под

bromberg4
ружились, Серафима Александровна работала секретарем великого музыканта Юдиной. Я ездил за Юдиной, чтобы доставить на концерт в музей, уже на  улицу Соломенная Сторожка, где она жила до своей смерти в собственном доме.
**** На Якиманке было тогда главное здание Государственного литературного музея. Шум и гром там бывали. Например, мне довелось там организовать первые громкие поэтические вечера Евтушенко, а потом и всей плеяды Евтушенко-Вознесенский-Рождественский. Была конная милиция и чуть ли не автомобильные пробки на Якиманке.
На Якиманке и шум и гром... Конная милиция и толпы молодёжи за окном - первый громкий вечер Евтушенко. Потрясенный зал (и я - примерно в центре снимка в профиль) слушаем бессмертные  (как казалось тогда) строки:
Знаю черт-те что в постели делавших,
Но умевших оставаться в девушках.
vecherТот вечер организовал я  (групповой снимок выше, справа). Этот (скорее всего, Ильи Эренбурга) - Бромберг (в центре). Но и там и там он толкал меня вперед, подначивал - в лучшем смысле этого слова.
Brueder1
Антракт знаменитого когда-то вечера поэзии - Женя сидит на моем рабочем месте в массовом отделе. Я - рядом, оба без сил. Духота, дикая давка в дверях, впереди - еще целое отделение. На афише того вечера впервые  с начала 30-х годов было написано отдельным пунктом: ОБСУЖДЕНИЕ.
Subscribe

  • Post a new comment

    Error

    default userpic

    Your reply will be screened

    When you submit the form an invisible reCAPTCHA check will be performed.
    You must follow the Privacy Policy and Google Terms of use.
  • 0 comments